Можно пересечь пустыню, пройти перевалы, переплыть море, оказаться на противоположном краю известной земли — и всё ещё оставаться по эту сторону. Дело не в том, что путь недостаточно долог. Дело в самом способе путешествия.
В персидской мистической литературе встречается название Nā-kojā-ābād. Его приблизительно переводят как «страна нигде».
Для современного читателя это звучит почти как признание: страны нет. Но в философском прочтении Анри Корбена смысл прямо противоположный. Страна не отсутствует. Она не подчиняется тому вопросу «где?», который мы обычно задаём.
У неё нет координат на земной карте.
Зато у неё есть формы, встречи, пути, обитатели.
И, возможно, именно там человек впервые узнаёт, куда он на самом деле направлялся.
Для писателя эта мысль — драгоценная находка. Мы привыкли создавать чудесные миры, меняя содержимое пространства: добавляем необычные растения, другие народы, магические силы. Исламская мистическая традиция предлагает более глубокий поворот: что, если иным оказывается не то, что находится в пространстве, а сам способ его существования?
Что, если расстояние измеряется не шагами? Если тело не обязательно состоит из привычной материи? Если образ не изображает смысл, а позволяет ему явиться? Если возвращение домой требует не найти прежний адрес, а самому стать способным войти?
Добро пожаловать в миры, которые нельзя свести ни к сказочной географии, ни к внутреннему кино.
Здесь красота тесно связана со знанием, путешествие — с преобразованием путешественника, а невидимое не обязательно означает далёкое.
Мир, у которого есть сокровенная сторона
Начнём со слова Малакут.
В современной литературе его нередко переводят как «мир ангелов». Это красивое, но неполное определение. В Коране слово связано прежде всего с владычеством — всеобъемлющей властью Бога над творением.
Ибрахиму, Аврааму, показывается Малакут небес и земли, чтобы он обрёл убеждённость. В другом месте звучит вопрос: в чьей руке Малакут всякой вещи?
Почувствуйте, насколько необычна сама формулировка.
Не только царство, находящееся где-то за пределами видимого. Малакут всякой вещи.
Это выражение впоследствии позволит мыслителям говорить о сокровенной стороне существования. Перед нами дерево: кора, корни, листья, тень. Но не исчерпывается ли дерево тем, что можно измерить? Есть ли у него обращённость к своему источнику, место в невидимом порядке, смысл, который не лежит на поверхности?
Кораническое понятие не следует превращать в готовую теорию тайных двойников предметов. Но из него открывается путь к удивительной картине: видимый мир не является самодостаточным. Он зависит от того, что не может быть исчерпано взглядом.
В различных философских и мистических школах Малакут становится обозначением сверхчувственного, духовного или ангельского порядка. Рядом появляются другие имена: Мульк, Джабарут, мир духов, мир душ, мир образов.
Мульк может обозначать чувственный, телесный мир.
Малакут — сокровенный или духовный.
Джабарут — высший порядок мощи, духовных или интеллектуальных сущностей.
Однако не спешите расставлять их по этажам. У разных авторов слова работают по-разному. Иногда граница проходит между видимым и невидимым. Иногда возникает несколько промежуточных ступеней. Иногда речь идёт не о территориях, а о способах явления.
Невидимые миры исламской традиции — не единый атлас. Скорее, это множество попыток описать глубину одной действительности.
Именно поэтому они способны так сильно захватить воображение. Их нельзя до конца освоить, выучив список названий. Приходится снова спрашивать: что здесь означает «мир»? Что означает «видеть»? Что происходит с тем, кто увидел?
Абу Хамид аль-Газали, один из крупнейших мыслителей средневекового ислама, связывает различие чувственного и сокровенного с возможностями познания. В его «Нише светов» видимый свет становится началом разговора о том, что делает знание возможным. Свет обнаруживает вещи. Но человек способен видеть не только глазами. Есть разум, духовное понимание, пророческое познание.
Чувственный мир при этом не обязательно оказывается мусором, который нужно отбросить ради высшего. Он может быть дорогой.
Предмет — не только преграда для смысла, но и его проводник.
Вещь не исчезает, когда открывается её глубина. Она становится больше самой себя.
А сердце в такой антропологии — не просто вместилище чувств. Это способность принимать и различать. Его сравнивают с зеркалом: зеркало может быть чистым, загрязнённым, повёрнутым не туда.
Для писателя здесь уже возникает иной тип героя. Его задача не обязательно состоит в том, чтобы приобрести могущественный инструмент. Иногда главный инструмент — сам воспринимающий. И вопрос не «что он сможет вызвать?», а «что он способен увидеть, не исказив увиденное?»
Между духом и телом: царство образов
Пожалуй, самая необычная область этой картины — ʿālam al-mithāl, мир образов, подобий, соответствующих форм.
Вообразите реальность, которая не является ни обычной материей, ни отвлечённой мыслью.
В ней есть очертания.
Есть цвет.
Есть воспринимаемая телесность.
Но эти формы не обязаны состоять из тех же веществ, что камень, дерево или человеческое тело.
Это не «справедливость вообще», существующая только как понятие. И не статуя справедливости, вырезанная из мрамора. Это возможность смысла явиться в конкретной форме.
Для таких областей особенно важно слово барзах.
В Коране оно обозначает преграду; в одном из контекстов — преграду до воскресения после смерти. В философской и мистической мысли слово приобретает силу: барзах разделяет две стороны и одновременно позволяет мыслить их отношение.
Он не просто стена.
Это «между», которое не принадлежит полностью ни одному из берегов.
Попробуйте посмотреть в зеркало.
Отражённый человек не находится за стеклом как второй физический человек. И всё же перед вами не отсутствие. Вы видите форму. Она дана, но дана иначе, чем тело.
Подобные примеры помогают мыслителям говорить о промежуточном существовании. Не потому, что зеркало автоматически открывает духовный проход, а потому, что оно заставляет признать: форма может быть воспринимаемой, не существуя так же, как обычный предмет.
Для Ибн Араби, великого мистика XII–XIII веков, воображение занимает центральное место именно в способности удерживать подобные отношения. Оно не сводится к украшению мыслей. Оно позволяет говорить о том, что одновременно является и не является чем-то: образ существует как образ, но не как отражаемое тело; мир обладает относительной реальностью, но не абсолютной независимостью от Бога.
Это очень далеко от удобного лозунга «всё, что вообразил, истинно».
Напротив, перед человеком возникает требовательная задача различения.
В акбарианской традиции — традиции Ибн Араби и его последователей — различают воображение, связанное с индивидуальной душой, и самостоятельный порядок образных форм. Терминология уточняется у разных авторов, но принцип важен: способность создавать образ и мир, воспринимаемый через образ, не обязательно одно и то же.
Именно эту грань позднее будет защищать Корбен. Он предложит латинское выражение mundus imaginalis — имагинальный мир, — чтобы не называть его «воображаемым» в смысле несуществующей выдумки.
Для Корбена воображение — орган восприятия определённого порядка реальности.
Для писателя эта мысль открывает необычную перспективу: образ может быть не конечным продуктом фантазии, а началом встречи. Он не только выполняет авторскую волю — он способен предъявлять собственные требования к последовательности, вниманию и смыслу.
И при этом мир образов нельзя без уточнений объявить Малакутом. В некоторых системах их сближают; в других — различают. Название области зависит от карты, по которой идёт конкретный мыслитель.
Эта неоднозначность — не недостаток материала. Она напоминает: даже традиционные путешественники не всегда одинаково называют берега.
За горой Каф: география, которая отвечает путешественнику
У исламской мистической литературы есть особая география.
Гора Каф.
Страна нигде.
Города Джабалка и Джабарса.
Хуркалья.
Восьмой климат.
Эти названия звучат так, будто перед нами развёртывается древний эпос. Но самое интересное начинается после того, как мы откажемся искать их обычным способом.
В символических повествованиях гора может обозначать не только препятствие маршрута. Она становится пределом привычного мира: за ней недостаточно того знания, которое помогало до сих пор.
Семь климатов в средневековой географии описывали земную обитаемую область. Восьмой климат у авторов, которых исследует Корбен, указывает на область другого порядка. Не ещё одну неизвестную провинцию, а пространство, которое нельзя добавить к существующей карте, просто увеличив её.
Это различие стоит почувствовать.
В обычном путешествии человек остаётся в основном тем же, а меняются места.
Здесь доступность места связана с тем, каким становится человек.
Это не обязательно моральная головоломка с паролем. Скорее, речь идёт о соответствии между способом бытия и способом восприятия.
Точно так же музыкальную структуру нельзя услышать только потому, что звук достаточно громок. Нужно приобрести способность различать.
Сухраварди, философ озарения XII века, особенно важен для этой линии. Его мир построен вокруг света — но не только физического. Свет связан с явленностью, знанием, присутствием.
Он обсуждает «подвешенные образы»: формы, не пребывающие в материальном носителе так, как краска пребывает на поверхности. Они «подвешены» не потому, что летают в воздухе, а потому, что привычное объяснение их расположения не работает.
Сухраварди писал также символические рассказы. Уже их названия открывают двери: «Багряный интеллект», «Звук крыла Джибрила», «Повесть о западном изгнании».
Но это не просто философские положения, переодетые в приключение.
Изгнание, странствие, встреча с необычным собеседником, свет, птица, возвращение — всё это позволяет читателю пережить отношения, которые сухая формула едва удерживает.
-
Что означает оказаться чужим в мире, к которому привык?
-
Что означает вспомнить происхождение, о котором никогда не знал?
-
Можно ли быть пленником не потому, что закрыта дверь, а потому, что неверно понимаешь, где находишься?
Сухраварди предлагает пространство для подобных вопросов.
Другой значительный образ — Хуркалья. Особенно важную роль он получает в поздней шиитской, шейхийской космологии: в учениях о промежуточном мире, особой телесности и посмертном существовании.
Но и здесь полезно удерживать различия. В одной системе Хуркалья может пониматься как барзах между Мульком и Малакутом. Поэтому не стоит превращать все прекрасные названия в ряд синонимов.
Хуркалья интересна именно своей промежуточностью. Это область, в которой привычная противоположность «дух или тело» становится недостаточной.
-
Как может дух получить форму, не превратившись в обычную материю?
-
Как может тело сохранить конкретность, изменив способ существования?
-
Как может земля быть небесной, не переставая быть землёй?
У Корбена эти вопросы становятся сердцем книги «Духовное тело и небесная Земля». Здесь невидимое не обесцвечивается до абстракции. Оно приобретает ландшафт.
Для автора фэнтези это, пожалуй, один из самых щедрых даров традиции: иной мир может быть не беднее чувственного, а конкретнее — именно потому, что форма и смысл в нём теснее связаны.
Когда смысл принимает облик
Многие фантастические миры устроены так: сначала существует обычная реальность, а затем к ней добавляется магия.
Исламская мистическая картина нередко предлагает другую логику. Чудесное возникает не как нарушение закона, а как раскрытие глубины.
Смысл не обязательно остаётся подписью под вещью.
Он может получить форму.
Один из сильнейших примеров находится в коранической истории Юсуфа.
В начале Юсуф видит одиннадцать звёзд, Солнце и Луну, склоняющиеся перед ним. В заключении он сталкивается со снами других людей. Позднее сон правителя о семи тучных коровах, которых пожирают семь тощих, и о колосьях становится предупреждением о наступающих годах изобилия и голода.
Это не каталог символов, где каждому предмету раз и навсегда соответствует значение.
Это драматургия знания.
Истина приходит в форме, которую ещё нужно понять.
Образ не произволен — но не прозрачен.
Его прочтение способно изменить судьбу целой страны.
А между сновидением и исполнением лежат:
-
ожидание;
-
опасность;
-
ошибка;
-
несправедливость;
-
способность выдержать время.
Вот почему эта история настолько плодотворна для литературного воображения. Она не предлагает дешёвую модель «герой увидел будущее и всё сразу узнал». Знание имеет форму, цену и ответственность.
Однако исламская традиция не считает каждый сон духовным свидетельством. Она различает сны, связанные с доброй вестью, тревожащим воздействием и тем, чем занят сам человек.
Это делает картину глубже, а не беднее.
Если любой сон всегда истинный, драматургия быстро становится механической.
Если яркость не гарантирует истины, появляется необходимость различать.
И вместе с ней — возможность самозаблуждения.
Человек может принять желание за призвание, страх — за предупреждение, самолюбование — за духовное знание.
Мистическая традиция знает эту опасность.
Поэтому в ней так важны дисциплина, нравственная жизнь и способность не присваивать себе исключительный статус.
Даже необычная встреча не обязана давать человеку право распоряжаться другими.
Встреча с тем, кто видит иначе
Ещё один коранический сюжет — путешествие Мусы, Моисея, с таинственным наставником, которого традиция называет Хидром.
Он связан с местом встречи двух морей. Происходящие далее события — повреждение лодки, гибель мальчика, восстановление стены — вызывают у Мусы возражения. В завершение раскрывается знание об обстоятельствах, которое ему прежде не было доступно.
Это трудный рассказ. Его нельзя превращать в универсальное оправдание жестокости: «просветлённый всегда знает лучше». Внутри повествования подчёркнуто особое знание и особый источник действий наставника, а не право любого человека объявить свою волю высшей мудростью.
Но литературно сюжет задаёт мощнейшее напряжение: что происходит, когда герой встречает порядок знания, не совпадающий с его привычным способом судить?
Можно ли одновременно сохранить способность возражать и признать ограниченность своего понимания?
Не все тайны разрешаются тем, что герою нужно просто научиться доверять. Некоторые требуют терпения, но не отменяют серьёзности первоначального возмущения.
И это очень важная черта материала. Невидимый мир не обязательно ласков. Он способен поставить перед человеком вопрос, который невозможно сделать удобным.
Ангелы, джинны и световые тела
Для современного фэнтези невидимое часто населено одним большим классом «сущностей». Исламская традиция устроена гораздо точнее.
Ангелы, джинны, шайтаны и человеческие души — не взаимозаменяемые категории.
Ангелы связаны с божественными повелениями, откровением, записью деяний, событиями смерти и последнего суда.
Джинны — отдельные создания, обладающие нравственной ответственностью. Среди них есть верующие и неверующие.
Шайтаны связаны с мятежом и искушением; не всякий джинн является шайтаном.
Невидимость ещё не означает общего происхождения, общей природы и общего назначения.
Для писателя такое различение особенно ценно. Оно освобождает от примитивной схемы, в которой все сверхъестественные существа отличаются только уровнем силы. Различаться может сам способ отношения к свободе, знанию, ответственности и форме.
Коран рассказывает о духе, явившемся Марьям в человеческом облике. Это ставит философский вопрос: как духовное становится воспринимаемым, не исчерпываясь формой явления? Если ангел предстаёт человеком, означает ли это, что его истинное бытие теперь полностью человеческое? Если смысл пришёл в облике собеседника, как не спутать явление с окончательным определением?
В философии образного мира такие вопросы становятся центральными.
Свет тоже перестаёт быть только декорацией.У Сухраварди он связан с присутствием и познанием. Поэтому «световой мир» — не обязательно место, где всё ярко сияет. Это мир, в котором отношения раскрываются иначе. И духовная темнота не всегда совпадает с отсутствием физического освещения. Можно представить ослепительно яркое пространство, где ничего не понимают. И почти тёмную комнату, где наконец становится ясно. Такая возможность меняет саму художественную оптику.
Тело, которое соответствует душе
У Муллы Садры, шиитского философа XVI–XVII веков, учение о душе связано с её становлением. Душа не просто готовый пассажир, помещённый в организм. Она развивается, приобретает качества, меняет степень самостоятельности.
Для объяснения посмертного существования он рассматривает образную телесность — конкретную форму переживания, не тождественную обычному физическому телу. Это не «понарошку». Внутри его философской системы боль и радость не становятся ложными только потому, что не требуют прежней материальной организации.
Особенно сильна связь между качествами души и формой её существования. Поступки и устойчивые свойства не исчезают, когда человек больше не может поддерживать привычное представление о себе. Внутреннее получает наружность. То, чем человек стал, может сделаться его средой. Это гораздо глубже обычной модели награды и наказания. Не только судья назначает участь. Сама человеческая история раскрывается в способе бытия.
Для литературного воображения здесь лежит целая вселенная — но её не нужно торопиться превращать в список эффектных превращений. Главное не в том, что порок можно нарисовать чудовищем. Главное в отношении между привычкой, выбором и формой.
-
Что человек выращивал всю жизнь, даже не замечая?
-
Что в нём было только маской?
-
Что стало настолько устойчивым, что теперь оказывается пространством вокруг?
Такие вопросы способны придать фантастическому образу вес, которого не создаст никакая подробность костюма.
Воображение, которому недостаточно просто придумывать
Именно здесь становится понятно, почему Корбен так настойчиво защищал воображение.
Современный язык часто обращается с ним свысока: «всего лишь фантазия».
Но в исследуемых Корбеном традициях воображение может быть способом знания — органом, которому доступна определённая форма явления.
При этом оно не становится автоматически безошибочным.
Как глаз можно обмануть, так и внутреннее восприятие требует различения.
И духовное развитие не измеряется количеством увиденных чудес.
В суфийской литературе встречается критика увлечённости видениями (в христианстве духовные отцы тоже предупреждают об опасности "впасть в прелесть"). Человек может так полюбить своё необыкновенное состояние, что перестанет замечать его последствия. Начнёт искать подтверждение избранности вместо преобразования жизни.
Поэтому путешествие по невидимым мирам включает вопрос: что изменилось в путешественнике?
Не только какие способности он приобрёл.
-
Стал ли он внимательнее?
-
Меньше ли нуждается в том, чтобы все признали его правоту?
-
Способен ли выдержать незнание?
-
Не использует ли встречу с сокровенным как оправдание собственной власти?
Для фэнтези это великолепная альтернатива истории о непрерывном увеличении могущества.
-
Можно пройти великое расстояние и остаться духовно на месте.
-
Можно увидеть ангельскую форму и ничего не понять.
-
Можно получить ответ, который сначала делает жизнь труднее.
-
Можно вернуться без чудесного оружия — но с иной способностью видеть обычную вещь
.В такой драматургии вершина путешествия не обязательно совпадает с победой.
Иногда она — с отказом от ложного вопроса.
Приглашение за пределы карты
Писателю легко влюбиться в имена: Малакут, Хуркалья, барзах, Каф. Они уже звучат как заклинания.
Но самое драгоценное здесь — не словарь. Это другой способ строить мир. Пространство может выражать отношения. Образ может быть событием знания. Тело может иметь несколько способов конкретности. Путешествие может менять способность путешествовать. Возвращение может оказаться вторым рождением взгляда.
И при всём этом нельзя забывать, что перед нами живая религиозная и интеллектуальная традиция, а не свободный склад экзотических деталей. Её красота лучше раскрывается через конкретных авторов, их различия, язык и вопросы.
Не обязательно сразу решать, как превратить их в собственную историю.
Сначала стоит задержаться.
Позволить зеркалу остаться зеркалом, но заметить, что отражение поставило вопрос о существовании.
Позволить горе остаться горой, но почувствовать, что за ней недостаточно прежней ориентации.
Позволить свету перестать быть просто красивым освещением.
Прочитать историю сна и обнаружить, что знание может прийти в форме, которую нельзя распаковать без труда.
Тогда невидимые миры перестанут быть ещё одной разновидностью далёких земель.
Они начнут менять то, как вы создаёте землю, путь, героя, встречу.
Возможно, за горой Каф вас ждёт город.
Возможно — собеседник.
Возможно — вопрос, ради которого путешествие только и началось.
Но прежде чем этот город появится на вашей странице, придётся признать одну удивительную возможность:
мир может быть глубже не потому, что в нём спрятано больше предметов, а потому, что вещи способны являться иначе.
Ну а если вы хотите глубже погрузиться в пространство воображаемых миров, приглашаем в "Игру с Реальностью". Подробнее https://all.1000-ideas.ru/reality